Daily Archives: 10.08.2017

  • 0

Пантелеев Л. — Честное слово

Леонид Пантелеев - Честное слово

Леонид Пантелеев

Честное слово

Мне очень жаль, что я не могу вам сказать, как зовут этого маленького человека, и где он живёт, и кто его папа и мама. В потёмках я даже не успел как следует разглядеть его лицо. Я только помню, что нос у него был в веснушках и что штанишки у него были коротенькие и держались не на ремешке, а на таких лямочках, которые перекидываются через плечи и застёгиваются где-то на животе.
Как-то летом я зашёл в садик, — я не знаю, как он называется, — на Васильевском острове, около белой церкви. Была у меня с собой интересная книга, я засиделся, зачитался и не заметил, как наступил вечер.
Когда в глазах у меня зарябило и читать стало совсем трудно, я захлопнул книгу, поднялся и пошёл к выходу.
Сад уже опустел, на улицах мелькали огоньки, и где-то за деревьями звенел колокольчик сторожа.
Я боялся, что сад закроется, и шёл очень быстро. Вдруг я остановился. Мне послышалось, что где-то в стороне, за кустами, кто-то плачет.
Я свернул на боковую дорожку — там белел в темноте небольшой каменный домик, какие бывают во всех городских садах; какая-то будка или сторожка. А около её стены стоял маленький мальчик лет семи или восьми и, опустив голову, громко и безутешно плакал.
Я подошёл и окликнул его:
— Эй, что с тобой, мальчик?
Он сразу, как по команде, перестал плакать, поднял голову, посмотрел на меня и сказал:
— Ничего.
— Как это ничего? Тебя кто обидел?
— Никто.
— Так чего ж ты плачешь?
Ему ещё трудно было говорить, он ещё не проглотил всех слёз, ещё всхлипывал, икал, шмыгал носом.
— Давай пошли, — сказал я ему. — Смотри, уже поздно, уже сад закрывается.
И я хотел взять мальчика за руку. Но мальчик поспешно отдёрнул руку и сказал:
— Не могу.
— Что не можешь?
— Идти не могу.
— Как? Почему? Что с тобой?
— Ничего, — сказал мальчик.
— Ты что — нездоров?
— Нет, — сказал он, — здоров.
— Так почему ж ты идти не можешь?
— Я — часовой, — сказал он.
— Как часовой? Какой часовой?
— Ну, что вы — не понимаете? Мы играем.
— Да с кем же ты играешь?
Мальчик помолчал, вздохнул и сказал:
— Не знаю.
Тут я, признаться, подумал, что, наверно, мальчик всё-таки болен и что у него голова не в порядке.
— Послушай, — сказал я ему. — Что ты говоришь? Как же это так? Играешь и не знаешь — с кем?
— Да, — сказал мальчик. — Не знаю. Я на скамейке сидел, а тут какие-то большие ребята подходят и говорят: «Хочешь играть в войну?» Я говорю: «Хочу». Стали играть, мне говорят: «Ты сержант». Один большой мальчик… он маршал был… он привёл меня сюда и говорит: «Тут у нас пороховой склад — в этой будке. А ты будешь часовой… Стой здесь, пока я тебя не сменю». Я говорю: «Хорошо». А он говорит: «Дай честное слово, что не уйдёшь».
— Ну?
— Ну, я и сказал: «Честное слово — не уйду».
— Ну и что?
— Ну и вот. Стою-стою, а они не идут.
— Так, — улыбнулся я. — А давно они тебя сюда поставили?
— Ещё светло было.
— Так где же они?
Мальчик опять тяжело вздохнул и сказал:
- Я думаю — они ушли.
— Как ушли?
— Забыли.
— Так чего ж ты тогда стоишь?
— Я честное слово сказал…
Я уже хотел засмеяться, но потом спохватился и подумал, что смешного тут ничего нет и что мальчик совершенно прав. Если дал честное слово, так надо стоять, что бы ни случилось — хоть лопни. А игра это или не игра — всё равно.
— Вот так история получилась! — сказал я ему. — Что же ты будешь делать?
— Не знаю, — сказал мальчик и опять заплакал.
Мне очень хотелось ему как-нибудь помочь. Но что я мог сделать? Идти искать этих глупых мальчишек, которые поставили его на караул, взяли с него честное слово, а сами убежали домой? Да где ж их сейчас найдёшь, этих мальчишек?…
Они уж небось поужинали и спать легли, и десятые сны видят.
А человек на часах стоит. В темноте. И голодный небось…
— Ты, наверно, есть хочешь? — спросил я у него.
— Да, — сказал он, — хочу.
— Ну, вот что, — сказал я, подумав. — Ты беги домой, поужинай, а я пока за тебя постою тут.
— Да, — сказал мальчик. — А это можно разве?
— Почему же нельзя?
— Вы же не военный.
Я почесал затылок и сказал:
— Правильно. Ничего не выйдет. Я даже не могу тебя снять с караула. Это может сделать только военный, только начальник…
И тут мне вдруг в голову пришла счастливая мысль. Я подумал, что если освободить мальчика от честного слова, снять его с караула может только военный, так в чём же дело? Надо, значит, идти искать военного.
Я ничего не сказал мальчику, только сказал: «Подожди минутку», — а сам, не теряя времени, побежал к выходу…
Ворота ещё не были закрыты, ещё сторож ходил где-то в самых дальних уголках сада и дозванивал там в свой колокольчик.
Я стал у ворот и долго поджидал, не пройдёт ли мимо какой-нибудь лейтенант или хотя бы рядовой красноармеец. Но, как назло, ни один военный не показывался на улице. Вот было мелькнули на другой стороне улицы какие-то чёрные шинели, я обрадовался, подумал, что это военные моряки, перебежал улицу и увидел, что это не моряки, а мальчишки-ремесленники. Прошёл высокий железнодорожник в очень красивой шинели с зелёными нашивками. Но и железнодорожник с его замечательной шинелью мне тоже был в эту минуту ни к чему.
Я уже хотел несолоно хлебавши возвращаться в сад, как вдруг увидел — за углом, на трамвайной остановке — защитную командирскую фуражку с синим кавалерийским околышем. Кажется, ещё никогда в жизни я так не радовался, как обрадовался в эту минуту. Сломя голову я побежал к остановке. И вдруг, не успел добежать, вижу — к остановке подходит трамвай, и командир, молодой кавалерийский майор, вместе с остальной публикой собирается протискиваться в вагон.
Запыхавшись, я подбежал к нему, схватил за руку и закричал:
— Товарищ майор! Минуточку! Подождите! Товарищ майор!
Он оглянулся, с удивлением на меня посмотрел и сказал:
— В чём дело?
— Видите ли, в чём дело, — сказал я. — Тут, в саду, около каменной будки, на часах стоит мальчик… Он не может уйти, он дал честное слово… Он очень маленький… Он плачет…
Командир захлопал глазами и посмотрел на меня с испугом. Наверное, он тоже подумал, что я болен и что у меня голова не в порядке.
— При чём же тут я? — сказал он.
Трамвай его ушёл, и он смотрел на меня очень сердито. Но когда я немножко подробнее объяснил ему, в чём дело, он не стал раздумывать, а сразу сказал:
— Идёмте, идёмте. Конечно. Что же вы мне сразу не сказали?
Когда мы подошли к саду, сторож как раз вешал на воротах замок. Я попросил его несколько минут подождать, сказал, что в саду у меня остался мальчик, и мы с майором побежали в глубину сада.
В темноте мы с трудом отыскали белый домик. Мальчик стоял на том же месте, где я его оставил, и опять — но на этот раз очень тихо — плакал. Я окликнул его. Он обрадовался, даже вскрикнул от радости, а я сказал:
— Ну вот, я привёл начальника.
Увидев командира, мальчик как-то весь выпрямился, вытянулся и стал на несколько сантиметров выше.
— Товарищ караульный, — сказал командир, — какое вы носите звание?
— Я — сержант, — сказал мальчик.
— Товарищ сержант, приказываю оставить вверенный вам пост.
Мальчик помолчал, посопел носом и сказал:
— А у вас какое звание? Я не вижу, сколько у вас звёздочек…
— Я — майор, — сказал командир.
И тогда мальчик приложил руку к широкому козырьку своей серенькой кепки и сказал:
— Есть, товарищ майор. Приказано оставить пост.
И сказал это он так звонко и так ловко, что мы оба не выдержали и расхохотались.
И мальчик тоже весело и с облегчением засмеялся.
Не успели мы втроём выйти из сада, как за нами хлопнули ворота и сторож несколько раз повернул в скважине ключ.
Майор протянул мальчику руку.
— Молодец, товарищ сержант, — сказал он. — Из тебя выйдет настоящий воин. До свидания.
Мальчик что-то пробормотал и сказал: «До свиданья».
А майор отдал нам обоим честь и, увидев, что опять подходит его трамвай, побежал к остановке.
Я тоже попрощался с мальчиком и пожал ему руку.
— Может быть, тебя проводить? — спросил я у него.
— Нет, я близко живу. Я не боюсь, — сказал мальчик.
Я посмотрел на его маленький веснушчатый нос и подумал, что ему действительно нечего бояться. Мальчик, у которого такая сильная воля и такое крепкое слово, не испугается темноты, не испугается хулиганов, не испугается и более страшных вещей.
А когда он вырастет… Ещё не известно, кем он будет, когда вырастет, но кем бы он ни был, можно ручаться, что это будет настоящий человек.
Я подумал так, и мне стало очень приятно, что я познакомился с этим мальчиком.
И я ещё раз крепко и с удовольствием пожал ему руку.

1941


  • 0

О собаке, кошке и обезьяне

О собаке, кошке и обезьяне

О собаке, кошке и обезьяне

Индийская басня

У одного человека жили Собака и Кошка. Однажды он положил в стенную нишу каравай, а сам ушёл куда-то по делам. Кошке захотелось поесть хлеба, она вскочила на полку в нише и нечаянно уронила каравай. На шум прибежала Собака, а Кошка спрыгнула на пол, и началась тут между ними ссора - стали они друг у дружки хлеб отнимать. А по каменной ограде двора пробиралась Обезьяна. Услышала шум, остановилась и спросила: "О чём у вас спор идёт?" Собака ответила: "Наш хозяин оставил каравай в стенной нише, а эта вот негодная Кошка забралась туда, столкнула хлеб на пол и хочет одна всё съесть. Но я этого не допущу!" А Кошка сказала: "Я сталкивала, сталкивала каравай с полки - из сил выбилась! Не дам я хлеба этой негодной Собаке".
Обезьяна выслушала их и сказала: "Отойдите-ка от каравая, я вас помирю!" Собака и Кошка послушались, а Обезьяна спрыгнула с ограды и вытащила из дома весы. Потом уселась поближе к караваю и сказала: "Не надо ссориться! Я разделю каравай между вами поровну!"
Собака и Кошка согласились. Тогда Обезьяна разломила каравай на две части - большую и маленькую, положила их на чашки весов и подняла весы. Чашка с большим куском опустилась, чашка с маленьким поднялась. Надо было их уравнять, и Обезьяна принялась отрывать по крошке от большого куска. Отщипнёт и в рот положит. И так она всёотщипывала да ела, пока чашка с этим куском не поднялась - второй кусок перетянул.
Тогда она стала понемножку отщипывать от второго - оторвёт крошку и в рот положит. И до тех пор всё отщипывала понемногу то от одного куска, то от другого, пока одна чашка весов совсем не опустела, а на другой остался лишь крошечный кусочек. Обезьяна взяла его, показала Собаке и Кошке и говорит: "Стоит ли, право, ссориться из-за такой мелочи! Чтобы никому не было обидно, я сама его съем".
И вот Обезьяна положила в рот последний кусочек и убежала. А Собака и Кошка остались ни с чем.

Другие сказки


  • 0

Венгерские народные сказки на букву Д

Два жадных медвежонка

 

 

 

 

Другие сказки


  • 0

Два жадных медвежонка

Два жадных медвежонка

Два жадных медвежонка

Венгерская народная сказка

По ту сторону стеклянных гор, за шёлковым – лугом, стоял нехоженый, невиданный густой лес. В нехоженом, невиданном густом лесу, в самой его чащобе, жила старая медведица. У старой медведицы было два сына. Когда медвежата подросли, решили они пойти по белу свету счастья искать.
Поначалу пошли они к матери и, как положено, распрощались с ней. Обняла старая медведица сыновей и наказала им никогда не расставаться друг с другом.
Обещали медвежата исполнить приказ матери и тронулись в путь-дорогу. Сначала пошли они по опушке леса, а оттуда – в поле. Шли они, шли. И день шли, и другой шли. Наконец все припасы у них кончились. А по дороге достать было нечего.
Понурые брели рядышком медвежата.
– Э, братик, до чего же мне есть хочется! – пожаловался младший.
– А мне и того пуще! – сокрушённо покачал головой старший.
Так они все шли да шли, покуда вдруг не набрели на большую круглую головку сыра. Хотели было поделить её по справедливости, поровну, но не сумели.
Жадность одолела медвежат, каждый боялся, что другому достанется большая половина.
Спорили они, ругались, рычали, как вдруг подошла к ним лиса.
– О чём вы спорите, молодые люди? – спросила плутовка.
Медвежата рассказали о своей беде.
– Какая же это беда? – сказала лисица. – Это не беда! Давайте я вам поделю сыр поровну: мне что младший, что старший – всё одно.
– Вот это хорошо! – воскликнули с радостью медвежата. – Дели!
Лисичка взяла сыр и разломила его надвое. Но старая плутовка разломила головку так, чтобы один кусок был больше другого. Медвежата враз закричали:
– Этот больше! Лисица успокоила их:
– Тише, молодые люди! И эта беда – не беда. Малость терпения – сейчас всё улажу.
Она откусила добрый кусок от большей половины и проглотила его. Теперь большим стал меньший кусок.
– И так неровно! – забеспокоились медвежата. Лисица посмотрела на них с укоризной.
– Ну, полно, полно! – сказала она. – Я сама знаю своё дело!
И она откусила от большей половины здоровенный кусок. Теперь больший кусок стал меньшим.
– И так неровно! – вскричали медвежата в тревоге.
– Да будет вам! – сказала лиса, с трудом ворочая языком, так как рот её был набит вкуснейшим сыром. – Ещё самая малость – и будет поровну.
Так и шла делёжка. Медвежата только чёрными носами водили туда-сюда – от большего к меньшему, от меньшего к большему куску. Покуда лисица не насытилась, она всё делила и делила.
К тому времени, как куски сравнялись, медвежатам почти сыра не осталось: две крохотные крошки!
– Ну что ж, – сказала лиса, – хоть и помалу, да зато поровну! Приятного вам аппетита, медвежата! – захихикала и, помахав хвостом, убежала. Так-то вот бывает с теми, кто жадничает.

Другие сказки


Поиск

Это интересно

Популярное

Вход на сайт