Daily Archives: 29.01.2018

  • 0

Куприн А.И. — Синяя Звезда

Александр Иванович Куприн - Синяя Звезда

Александр Куприн
Синяя звезда

Давным-давно, с незапамятных времён, жил на  одном высоком плоскогорье мирный пастушеский народ, отделённый от всего света крутыми скалами, глубокими пропастями и густыми лесами. История не помнит и не знает, сколько веков назад взобрались на горы и проникли в эту  страну закованные в железо, чужие, сильные и высокие люди, пришедшие с юга.
Суровым воинам очень понравилась открытая ими  страна  с  её кротким народом, умеренно тёплым климатом, вкусной водой и плодородною землёй. И они решили навсегда в ней поселиться. Для этого совсем не надо было её покорять, ибо  обитатели не ведали ни зла, ни орудий войны. Всё завоевание заключалось в том, что железные рыцари сняли свои тяжёлые доспехи и поженились на местных красивейших девушках, а во главе нового государства поставили своего предводителя, великодушного, храброго Эрна, которого облекли королевской властью, наследственной и неограниченной. В те далёкие наивные времена это ещё было возможно.
Около тысячи  лет прошло с той поры. Потомки воинов до такой степени перемешались через перекрёстные браки с потомками основных жителей,  что уже не стало между ними никакой видимой разницы ни в языке, ни в наружности: внешний образ  древних  рыцарей совершенно поглотился народным эрнотеррским обличьем и растворился в нём. Старинный язык, почти забытый  даже королями, употребляли только при дворе и  то  лишь в самых торжественных  случаях  и церемониях или изредка для  изъяснения высоких  чуств и  понятий. Память об Эрне Первом, Эрне Великом, Эрне Святом, осталась навеки бессмертной в виде прекрасной, неувядающей легенды, сотворённой целым народом, подобной тем удивительным сказаниям, которые создали индейцы о Гайавате, финны о Вейенемейне, русские о Владимире Красном  Солнышке, евреи о Моисее, французы о Шарлемане.
Это он, мудрый Эрн, научил жителей Эрнотерры хлебопашеству, огородничеству  и  обработке железной рудою. Он открыл им письменность и искусства. Он же дал им начатки письменности и закона: религия заключалась в чтении молитвы на непонятном языке, а основной закон был всего один: в Эрнотерре никто не смеет лгать. Мужчины и женщины были им признаны одинаково равными в своих правах и обязанностях, а всякие титулы и привелегии были им стёрты с первого дня  вступления  на престол. Сам король носил лишь титул "Первого слуги народа".
Эрн Великий также установил и закон о престолонаследии, по которому наследовали престол перворождённые: всё равно будь это сын или дочь, которые вступали в брак единственно по своему личному влечению. Наконец он же, Эрн Первый, знавший многое о соблазнах, разврате и злобе, царящих там внизу, в покинутых им  образованных странах, повелел разрушить  и сделать навсегда недосягаемой ту горную тропу, по которой впервые вскарабкались с невероятным трудом наверх он сам и его славная дружина.
И  вот под отеческой, мудрой и доброй властью королей Эрнов расцвела роскошно Эрнотерра и зажила невинной, полной, чудесной жизнью, не зная ни войн, ни преступлений, ни нужды в течение целых тысячи лет. В старом тысячелетнем королевском замке ещё  хранились, как память, некоторые предметы, принадлежавшие при жизни Эрну Первому: его латы, его шлем, его меч, его копьё и несколько непонятных слов, которые он вырезал остриём кинжала на стене своей охотничей комнаты. Теперь уже  никто  из эрнотерранов не смог  бы поднять  этой  брони  хотя бы на дюйм от земли или взмахнуть этим мечом, хотя  бы даже взяв его обеими руками или прочитать королевскую надпись. Сохранились также три изображения самого короля: однопрофильное, в мельчайшей мозаике, другое - лицевое, красками,  третье  - изваянное в мраморе.
И надо сказать, что все эти три портрета, сделанные с большой любовью и великим искусством, были предметом  постоянного огорчения жителей, обожавших своего первого монарха. Судя по ним, не оставалось никакого сомнения в том, что великий, мудрый, справедливый, святой Эрн отличался исключительной, выходящей из ряда вон некрасивостью, почти уродством лица, в котором, впрочем, не было ничего злобного или отталкивающего. А между тем эрнотерры всегда гордились своей национальной красотою и безобразную наружность первого короля прощали только за легендарную красоту его души.
Закон наследственного сходства  у  людей знает  свои странные капризы. Иногда ребенок родится не  похожим ни на отца с матерью, даже ни на дедов и прадедов, а внезапно на одного из отдалённейших предков, отстоящих от него на множество поколений. Так и в династии Эрнов летописцы отмечали иногда рождение очень некрасивых сыновей, хотя эти явления с течением  истории становились всё более редкими. Правда, надо сказать, что эти уродливые принцы отличались как нарочно, замечательно высокими душевными качествами: добротой, умом, весёлостью. Таковая справедливая милость судьбы к несчастным августейшим уродам примиряла с ними эрнотерров, весьма требовательных в вопросах красоты линий, форм и движений.
Добрый король Эрн XXIII отличался выдающейся красотой и женат был по страстной любви на самой прекрасной девушке государства. Но детей у них не было очень долго: целых десять лет, считая от свадьбы. Можно представить себе ликование народа, когда на одиннадцатом году он  услышал долгожданную весть о том, что его любимая королева готовится стать матерью. Народ радовался  вдвойне: и за королевскую чету и потому, что вновь восстанавливался по прямой линии славный род сказочного Эрна. Через шесть месяцев он с восторгом услыхал о благополучном рождении принцессы Эрны XIII. В этот день не было ни одного человека в Эрнотерре, не испившего полную чашу вина за здоровье инфанты.
Не веселились только во дворце. Придворная повитуха, едва принявши младенца, сразу покачала головой и горестно почмокала  языком. Королева же, когда ей принесли и показали девочку, всплеснула ладонями и воскликнула:
-  Ах,  боже  мой, какая  дурнушка! - И залилась слезами. Но, впрочем только на минутку. А потом, протянувши руки сказала:
- Нет, нет, дайте мне поскорее мою крошку, я  буду  любить её вдвое  за то, что она бедная так некрасива.
Чрезвычайно был огорчён и августейший родитель.
- Надо же было судьбе оказать такую жестокость! - говорил он.
- О принцах-уродах  в нашей династии  мы слыхали, но принцесса-дурнушка впервые  появилась в  древнем  роде Эрнов! Будем  молиться о том, чтобы её телесная некрасивость уравновесилась прекрасными дарами души, сердца и ума. То же самое  повторил и верный народ, когда услышал о некрасивой наружности новорождённой инфанты.
Девочка меж тем росла по дням и дурнела по часам. А так как она своей дурноты ещё не понимала, то в полной беззаботности крепко спала, с аппетитом кушала и была превесёелым и прездоровым ребёнком. К трём годкам для всего двора стало очевидным её поразительное сходство с портретами Эрна Великого. Но уже в этом нежном возрасте она обнаруживала свои прелестные внутренние качества: доброту, терпение, кротость, внимание к окружающим, любовь к людям и животным, ясный, живой, точный ум и всегдашнюю приветливость.
Около этого времени королева однажды пришла к королю и сказала ему:
- Государь мой и дорогой супруг.  Я хочу просить  у вас большой милости для нашей дочери.
- Просите, возлюбленная моя  супруга, хотя вы знаете сами, что  я  ни в чём не могу отказать вам.
- Дочь наша подрастает и, по-видимому, бог послал ей совсем необычный ум, который перегоняет её телесный рост. Скоро наступит тот роковой день, когда добрая, ненаглядная Эрна убедится путём сравнения в том, как исключительно некрасиво  её лицо. И  я боюсь, что это сознание принесёт  ей очень много горя и боли не только теперь, но и во всей её будущей жизни.
- Вы правы, дорогая супруга. Но какою же моею милостью думаете вы отклонить или смягчить этот неизбежный удар, готовящийся  для нашей любимой дочери?
- Не гневайтесь, государь, если моя мысль покажется вам  глупой. Необходимо, чтобы Эрна никогда не видела своего отражения в зеркале. Тогда, если чей-нибудь злой или неосторожный язык и скажет ей, что она некрасива, - она всё-таки никогда не узнает всей крайности своего безобразия.
- И для этого вы хотели бы?
- Да... Чтобы в Эрнотерре не осталось ни одного зеркала!
Король задумался. Потом сказал:
- Это будет большим лишением для нашего доброго народа. Благодаря закону моего великого пращура о равноправии полов женщины и мужчины Эрнотерры одинаково кокетливы. Но мы знаем глубокую любовь к нам и испытанную преданность нашего народа королевскому дому и уверены, что он охотно принесёт нам эту маленькую жертву. Сегодня же я издам и оповещу через геральдов указ наш о повсеместном изъятии и уничтожении зеркал, как стеклянных, так и металлических, в нашем королевстве.
Король  не  ошибся  в  своём  народе, который в те счастливые времена составлял одну тесную семью с королевской фамилией. Эрнотерране с большим сочувствием поняли, какие деликатные мотивы руководили королевским повелением, и с готовностью отдали государственной страже все зеркала и даже зеркальные осколки. Правда, шутники не воздержались от весёлой демонстрации, пройдя мимо дворца с взлохмаченными волосами и с лицами, вымазанными грязью. Но когда народ смеётся, даже с оттенком сатиры, монарх может спать спокойно. Жертва, принесённая королю поданными, была тем значительнее, что все горные ручьи  и  ручейки Эрнотерры были  очень  быстры  и потому не отражали предметов.
Принцессе Эрне шёл пятнадцатый год.  Она была крепкой, сильной девушкой и такой высокой, что превышала  на целую голову самого рослого мужчину. Была одинаково искусна  как в вышивании лёгких тканей, так и в  игре на арфе... В бросании  мяча  не имела соперников и ходила по горным обрывам, как дикая коза. Доброта, участие, справедливость, сострадание  изливались  из  неё, подобно лучам, дающим  вокруг свет, тепло и радость. Никогда не уставала она в помощи больным, старым и бедным. Умела перевязывать раны и знала действие и  природу  лечебных  трав.  Истинный  дар  небесного  царя  земным  королям заключался  в  её  чудесных руках: возлагая  их  на золотушных и  страдающих падучей, она излечивала эти недуги. Народ боготворорил её и повсюду провожал благословениями. Но часто, очень часто ловила на себе чуткая Эрна бегучие взгляды, в которых ей чуствовалась жалость, тайное соболезнование...
"Может быть я не такая, как все?" - думала принцесса и спрашивала своих фрейлен:
- Скажите мне, дорогие подруги, красива я или нет?
И так  как в Эрнотерре никто не лгал, то  придворные девицы отвечали ей чистосердечно:
- Вас нельзя назвать красавицей, но бесспорно вы милее, умнее и добрее всех девушек и дам на свете. Поверьте, то же самое скажет вам и тот человек, которому суждено будет стать вашим мужем. А ведь мы, женщины  плохие судьи в женских прелестях. И верно: им было трудно судить  о наружности Эрны. Ни ростом, ни телом, ни сложением, ни чертами лица -  ничем она не  была хоть отдалённо похожа на женщин Эрнотерры.
Тот день, когда  Эрне  исполнилось пятнадцать лет, - срок девической зрелости по законам страны, - был отпразнован  во дворце роскошным обедом и великолепным балом. А на следующее утро добросердечная Эрна собрала в ручную корзину кое-какие редкие лакомства, оставшиеся от вчерашнего пира, и, надев корзину на локоть, пошла в горы, мили за четыре, навестить свою кормилицу, к которой она была очень горячо привязана. Против обыкновения, ранняя прогулка и чистый горный воздух не веселили её. Мысли всё вращались около странных наблюдений, сделанных ею на вчерашнем балу. Душа Эрны была ясна и невинна, как вечный горный снег, но женский инстинкт, зоркий глаз и цветущий возраст подсказали ей многое. От неё не укрылись те взгляды томности, которые устремляли друг на друга танцевавшие юноши и девушки. Но ни один такой говорящий взор  не останавливался на  ней: лишь покорность, преданность, утончённую вежливость читала она в почтительных улыбках и низких поклонах. И всегда этот неизбежный, этот ужасный оттенок сожаления! Неужели я в самом деле так безобразна? Неужели я  урод, страшилище, внушающее отвращение, и никто мне не смеет сказать об этом?
В  таких  печальных  размышлениях  дошла  Эрна  до  дома  кормилицы  и постучалась, но не получив  ответа, открыла дверь (в стране  ещё  не знали замков)  и вошла  внутрь, чтобы обождать кормилицу; это она иногда делала и раньше, когда её не заставала.
Сидя у окна, отдыхая и предаваясь грустным мыслям, бродила принцесса рассеянными глазами по давно знакомой мебели и по утвари, как вдруг внимание её привлекла заповедная кормилицина шкатулка, в которой та хранила всяческие пустяки, связанные с её детством, с девичеством, с первыми шагами любви, с замужеством и пребыванием во дворце: разноцветные камушки, брошки, вышивки, ленточки, печатки, колечки и другую наивную и дешёвую мелочь; принцесса ещё с раннего  детства любила рыться в этих сувенирах, и хотя знала наизусть их интимные истории, но всегда слушала их вновь с живейшим удовольствием. Только показалось ей немного странным, почему ларец стоит так на виду; всегда берегла его кормилица в потаённом месте, а когда, бывало, её молочная дочь вдоволь насмотрится, завёртывала его в кусок нарядной материи и бережно прятала. 
"Должно быть, теперь очень заторопилась,  выскочила на минутку из дома и забыла спрятать" -  подумала принцесса, присела к столу, небрежно положила укладочку на колени и  стала  перебирать  одну за другой  знакомые вещички, бросая их поочередно себе на платье. Так добралась Эрна до самого дна и вдруг заметила какой-то косоугольный, большой плоский осколок. Она вынула его и посмотрела. С одной стороны он был красный, а с другой - серебряный, блестящий и как будто бы глубокий. Присмотрелась и увидела в нём угол комнаты с прислонённой метлой... Повернула немного - отразился старый узкий деревянный  комод, ещё немножко... и выплыло такое некрасивое лицо, какого принцесса и вообразить никогда бы не сумела.
Подняла  она  брови  кверху  -  некрасивое  лицо  делает  то же  самое. Наклонила голову - лицо  повторило. Провела руками по губам - и в осколке отразилось это движение. Тогда поняла вдруг Эрна, что смотрит на  неё из странного предмета её же собственное лицо. Уронила зеркальце, закрыла  глаза руками и в горести пала головою на стол. 
В эту минуту вошла вернувшаяся  кормилица. Увидала  принцессу, забытую шкатулку и сразу обо всём догадалась. Бросилась перед Эрной на колени, стала говорить нежные  жалкие слова. Принцесса  же быстро поднялась, выпрямилась с сухими глазами, но с гневным взором и приказала коротко: 
- Расскажи мне всё. 
И показала пальцем на зеркало. И такая неожиданная, но непреклонная воля  зазвучала в её голосе, что простодушная женщина не посмела ослушаться, всё передала  принцессе: об уродливых добрых принцах, о горе королевы, родившей некрасивую дочь, о её трогательной заботе, с которой она старалась отвести от дочери тяжёлый удар судьбы, и о королевском указе об уничтожении зеркал. Плакала кормилица при своём рассказе, рвала волосы и проклинала тот час, когда, на беду своей ненаглядной Эрне, утаила она  по глупой  женской слабости осколок запретного зеркала в заветном ларце. 
Выслушав её до конца, принцесса сказала со скорбной улыбкой: 
- В Эрнотерре никто не смеет лгать!
И вышла из дома. Встревоженная кормилица хотела было за нею последовать. Но Эрна приказала сурово: 
-Останься. 
Кормилица повиновалась. Да и как ей было ослушаться? В этом одном слове она услышала не всегдашний кроткий голос маленькой Эрны, сладко сосавшей когда-то её грудь, а приказ гордой принцессы, предки которой господствовали тысячу лет над её народом. 
Шла несчастная Эрна по крутым горным дорогам, и ветер трепал её лёгкое длинное голубое платье. Шла она по самому краю отвесного обрыва. Внизу, под её ногами, темнела синяя мгла пропасти и слышался глухой рёв водопадов, как бы повисших сверху белыми лентами. Облака бродили под её ногами в виде густых хмурых туманов. Но ничего не видела и не хотела видеть Эрна, скользившая над  бездной привычными лёгкими ногами. А её бурные чувства, еёе тоскливые мысли на этом одиноком пути? Кто их смог бы понять и рассказать о них достоверно? Разве только другая принцесса, другая дочь могучего монарха, которую слепой рок постиг бы столь внезапно и незаслуженно... 
Так дошла она до крутого поворота, под которым давно обвалившиеся скалы нагромоздились  в  обычном  беспорядке,  и  вдруг остановилась. Какой-то необычный звук донёсся до неё снизу, сквозь гул водопада. Она склонилась над обрывом и прислушалась. Где-то глубоко под её ногами раздавался стонущий и зовущий человеческий голос. Тогда, забыв о своём огорчении, движимая лишь волнением сердечной  доброты, стала спускаться Эрна в пропасть, перепрыгивая с  уступа на уступ, с камня на камень, с утёса на утёс с лёгкостью молодого оленя, пока не утвердилась на небольшой площадке, размером немного  пошире мельничного жернова. Дальше уже не было спуска. Правда, и подняться наверх уже стало невозможным, но самозабвенная Эрна об этом даже не подумала.
Стонущий человек находился где-то  совсем близко, под площадкой. Лёгши на камень и свесивши голову вниз, Эрна увидела его.  Он полулежал-полувисел на заострённой вершине утёса, уцепившись одной рукой за его выступ, а другой за  тонкий ствол кривой горной сосенки; левая нога  его упиралась в трещину, правая же не имела опоры. По одежде он не был жителем Эрнотерры, потому что принцесса ни шёлка, ни кружев, ни замшевых краг, ни кожаных сапог со шпорами, ни поясов, тиснённых золотом, никогда ещё не видала. 
Она звонко крикнула ему: 
- Огей! Чужестранец! Держитесь крепко, а я помогу вам. 
Незнакомец  со стоном поднял бледное лицо, черты которого ускользали  в полутьме,  и  кивнул  головой. Но  как  же  могла помочь  ему  великодушная принцесса? Спуститься ниже для неё  было и немыслимо  и  бесполезно. Если бы была веревка!.. Высота всего  лишь в два крупных человеческих роста отделяла принцессу от путника. Как быть? 
И вот,  точно  молния  озарила  Эрну одна  из  тех вдохновенных мыслей, которые  сверкают  в опасную минуту в головах смелых и сильных людей. Быстро скинула она  с себя  своё  прекрасное  голубое платье,  сотканное  из самого крепкого и  прекрасного льна; руками и зубами разорвала его на широкие длинные полосы, ссучила эти полосы в тонкие верёвки и связала их одну с другой, перевязав ещё несколько раз для крепости посередине. И вот, лёжа на грубых  камнях, царапая о них  руки  и ноги, она спустила вниз самодельную верёвку и радостно засмеялась, когда  убедилась, что её не только хватило, но даже оказался большой запас. И увидев, что путник, с трудом удерживая равновесие, между расщелиной и сосновым стволом, ухитрился привязать  конец веревки к своему поясу из буйволовой кожи, Эрна начала осторожно вытягивать верёвку вверх. Чужеземец помогал ей в этом, цепляясь руками за каждые неровности утёса и подтягивая кверху своё тело. Но когда голова и грудь чужеземца показались над краем площадки, то силы оставили его, и Эрне лишь с великим трудом удалось втащить его на ровное место. 
Так  как обоим было слишком тесно на площадке, то Эрне пришлось, сидя, положить голову незнакомца к себе на грудь, а руками обвить его  ослабевшее тело.
- Кто ты, о волшебное существо? - прошептал юноша побелевшими устами. - Ангел ли, посланный мне  с  неба?  Или добрая  фея этих гор? Или  ты одна из прекрасных языческих богинь? 
Принцесса  не  понимала  его слов.  Зато  говорил  ясным языком нежный, благодарный и  восхищённый взор его чёрных глаз. Но тотчас длинные ресницы сомкнулись, смертельная бледность разлилась по лицу. И юноша потерял сознание на груди принцессы Эрны. 
Она же сидела, поневоле не шевелясь, не выпуская его из объятий и не сводя с его лица синих звёзд своих глаз. И тайно размышляла Эрна: "Он так же некрасив, этот несчастный путник, как я, как и мой славный предок Эрн Великий. По-видимому, все мы трое люди одной и той же особой породы, физическое уродство которой так резко и невыгодно отличается от классической красоты жителей Эрнотерры. Но почему взгляд его, обращённый ко мне, был так упоительно сладок? Как жалки перед ним те умильные взгляды, которые вчера бросали наши юноши на девушек, танцуя с ними? Они были как мерцание свечки сравнительно с сиянием горячего полуденного солнца. И отчего же так быстро бежит кровь в моих жилах, отчего пылают мои щёки и бьётся сердце, отчего дыхание моё так глубоко и радостно? Господи! Это твоя воля, что создал ты меня некрасивой, и я  не ропщу на тебя. Но для него  одного я хотела бы быть красивее всех девиц на свете!" 
В это время послышались голоса. Кормилица,  правда, не скоро оправилась от оцепенения в которое её поверг властный приказ  принцессы. Но, едва, оправившись, она тотчас же устремилась вслед своей дорогой дочке. Увидев, как Эрна спускалась прыжками со скал, и услышав стоны доносившиеся из пропасти, умная женщина сразу догадалась в чём дело и как ей надо поступить.
Она  вернулась в деревню, всполошила соседей и вскоре заставила их всех бежать бегом с шестами, верёвками  и лестницами к обрыву. Путешественник был бесчувственным невредимо извлечён из бездны, но, прежде чем вытаскивать принцессу, кормилица спустила ей на бечёвке свои лучшие одежды. Потом  чужой юноша  был по приказанию Эрны отнесён во  дворец и  помещён  в  самой лучшей комнате. При осмотре у него оказалось несколько тяжёлых ушибов и вывих руки; кроме того, у него была горячка. Сама принцесса  взяла на себя уход за ним и лечение. Этому никто не удивился: при дворе знали её сострадание к больным и весьма чтили её медицинские познания. Кроме того, больной юноша, хотя и был очень некрасив, но производил впечатление знатного господина. 
Надо ли длинно и подробно рассказывать о том, что произошло дальше? О том, как благодаря неусыпному уходу Эрны иностранец очнулся, наконец, от беспамятства и с восторгом узнал свою спасительницу. Как быстро стал он поправляться здоровьем. Как нетерпеливо ждал он каждого прихода принцессы и как трудно было Эрне  с ним  расставаться. Как  они учились друг у друга словам чужого языка. Как однажды нежный  голос  чужестранца произнёс сладостное слово "amo!" и как Эрна  его повторила робким шёпотом, краснея от радости и стыда. И существует ли  хоть  одна девушка  в мире, которая не поймет, что слово "amo" значит "люблю", особенно когда это слово сопровождается первым поцелуем? 
Любовь - лучшая учительница языка. К тому времени, когда юноша, покинув постель, мог прогуливаться по аллеям дворцового сада, они уже знали друг о друге всё, что им было нужно. Спасённый Эрною путник оказался единственным сыном могущественного короля, правившего богатым и прекрасным государством - Францией. Имя его было Шарль. Страстное влечение  к  путешествиям  и приключениям привело  его  в  недоступные  грозные горы  Эрнотерры, где  его покинули робкие  проводники, а он сам, сорвавшись с утёса, едва  не лишился жизни. Не забыл  он также рассказать Эрне о гороскопе, который составил для него при рождении великий французский предсказатель Нострадамус и в котором стояла, между прочим, такая фраза: "... и в диких горах на северо-востоке увидишь сначала смерть, потом же синюю звезду; она тебе будет светить всю жизнь". 
Эрна тоже,  как умела передала Шарлю историю  Эрнотерры  и королевского дома. Не без гордости показала она  ему однажды доспехи великого Эрна. Шарль оглядел их с подобающим почтением, легко проделал несколько фехтавальных приёмов тяжёлым королевским мечом и нашёл, что портреты пращура Эрны изображают человека, которому одинаково свойственны были красота, мудрость и величие. Прочитавши же надпись на стене,  вырезанную Эрном Первым, он весело и лукаво улыбнулся. 
- Чему вы смеётесь, принц? - спросила обеспокоенная принцесса. 
- Дорогая Эрна, - ответил Шарль, целуя её руку, - причину моего смеха  я вам непременно скажу, но только немного позже. 
Вскоре принц Шарль попросил у короля и королевы руку их дочери: сердце её ему уже давно принадлежало. Предложение его было принято.
Совершеннолетние девушки Эрнотерры пользовались полной свободой выбора мужа, и, кроме того, молодой принц во всём своём поведении являл несомненные знаки учтивости, благородства и достоинства. 
По случаю помолвки было дано много праздников для двора и для народа, на которых веселились вдоволь и старики и молодежь. Только королева-мать грустила потихоньку, оставаясь одна в своих покоях. "Несчастные! - думала она. - Какие безобразные у них родятся дети!.." 
В  эти  дни,  глядя  вместе с женихом  на танцующие  пары, Эрна  как-то сказала ему: 
- Мой любимый!  Ради тебя я хотела бы быть похожей хоть на самую некрасивую из женщин Эрнотерры. 
- Да  избавит  тебя  бог от  этого несчастья,  о  моя  синяя звезда! - испуганно возразил Шарль. - Ты прекрасна! 
- Нет, - печально возразила Эрна, - не утешай меня, дорогой мой. Я знаю все свои недостатки. У меня слишком длинные ноги, слишком маленькие ступни и руки, слишком высокая талия, чересчур большие глаза противного синего, а не чудесного жёлтого цвета, а губы, вместо того чтобы быть плоскими и узкими, изогнуты наподобие лука. 
Но Шарль целовал без конца её белые руки с голубыми жилками и длинными пальцами и говорил ей тысячи изысканных комплиментов,  а глядя  на танцующих эрнотерранов хохотал как безумный. 
Наконец праздники окончились. Король с королевой благословили счастливую пару, одарили её богатыми подарками и отправили в путь. (Перед этим добрые жители Эрнотерры целый месяц проводили горные  дороги и наводили временные мосты  через ручьи и провалы.) А спустя ещё месяц принц Шарль уже въезжал с невестой в столицу своих предков. 
Известно уже давно, что добрая молва опережает самых быстрых лошадей. 
Всё население великого города Парижа вышло навстречу наследному принцу, которого все любили за доброту, простоту и щедрость. И не было в тот день не только ни одного мужчины, но даже ни одной женщины, которые не признали бы Эрну первой красавицей в государстве, а следовательно на всей земле. Сам король, встречая свою будущую невестку  в  воротах дворца, обнял  её, запечатлел поцелуй на её чистом челе и сказал: 
Дитя  моё,  я  не решаюсь  сказать,  что  в  тебе  лучше:  красота  или добродетель, ибо обе мне кажутся совершенными... 
А скромная Эрна, принимая эти почести и ласки думала про себя: "Это очень хорошо, что судьба меня привела в царство уродов: по крайней мере никогда мне не представится предлог для ревности". 
И этого убеждения она  держалась очень  долго, несмотря на то, что менестрели и трубадуры славили по всем концам света прелести её  лица  и характера, а все рыцари государства носили синие цвета в честь её глаз. 
Но вот прошёл год, и  к безнадежному счастью, в котором протекал брак Шарля и Эрны  прибавилась  новая чудесная  радость:  у Эрны родился очень крепкий и очень крикливый мальчик. Показывая его впервые своему обожаемому супругу, Эрна сказала застенчиво: 
-  Любовь моя! Мне стыдно признаться, но я...  я  нахожу его красавцем, несмотря на то, что он похож на тебя, похож на меня и ничуть  не похож на наших добрых соотечественников. Или это материнское ослепление? 
На это Шарль ответил, улыбаясь весело и лукаво:
- Помнишь ли ты,  божество моё, тот день, когда я обещал перевести тебе надпись, вырезанную Эрном Мудрым на стене охотничей комнаты? 
- Да, любимый! 
- Слушай же. Она была сделана на старом латинском языке и вот что гласила: "Мужчины моей страны умны, верны и трудолюбивы: женщины - честны, добры и понятливы. Но - прости им бог - и те и другие безобразны".


  • 0

Мамин-Сибиряк Д.Н. — Емеля-охотник

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк - Емеля-охотник

Дмитрий  Мамин-Сибиряк
Емеля-охотник

I
Далеко-далеко, в северной части Уральских гор, в непроходимой лесной глуши спряталась деревушка Тычки. В ней всего одиннадцать дворов, собственно десять, потому что одиннадцатая избушка стоит совсем отдельно, но у самого леса. Кругом деревни зубчатой стеной поднимается вечнозеленый хвойный лес. Из-за верхушек елей и пихт можно разглядеть несколько гор, которые точно нарочно обошли Тычки со всех сторон громадными синевато-серыми валами. Ближе других стоит к Тычкам горбатая Ручьевая гора, с седой мохнатой вершиной, которая в пасмурную погоду совсем прячется в мутных, серых облаках. С Ручьевой горы сбегает много ключей и ручейков. Один такой ручеек весело катится к Тычкам и зиму и лето всех поит студеной, чистой, как слеза, водой.
Избы в Тычках выстроены без всякого плана, как кто хотел. Две избы стоят над самой речкой, одна - на крутом склоне горы, а остальные разбрелись по берегу, как овцы. В Тычках даже нет улицы, а между избами колесит избитая тропа. Да тычковским мужикам совсем и улицы, пожалуй, не нужно, потому что и ездить по ней не на чем: в Тычках нет ни у кого ни одной телеги. Летом эта деревушка бывает окружена непроходимыми болотами, топями и лесными трущобами, так что в нее едва можно пройти пешком только по узким лесным тропам, да и то не всегда. В ненастье сильно играют горные речки, и часто случается тычковским охотникам дня по три ждать, когда вода спадет с них.
Все тычковские мужики - записные охотники. Летом и зимой они почти не выходят из лесу, благо до него рукой подать. Всякое время года приносит с собой известную добычу: зимой бьют медведей, куниц, волков, лисиц; осенью - белку; весной - диких коз; летом - всякую птицу. Одним словом, круглый год стоит тяжелая и часто опасная работа.
В той избушке, которая стоит у самого леса, живет старый охотник Емеля с маленьким внучком Гришуткой. Избушка Емели совсем вросла в землю и глядит на свет божий всего одним окном; крыша на избушке давно прогнила, от трубы остались только обвалившиеся кирпичи. Ни забора, ни ворот, ни сарая - ничего не было у Емелиной избушки. Только под крыльцом из неотесанных бревен воет по ночам голодный Лыско - одна из самых лучших охотничьих собак в Тычках. Перед каждой охотой Емеля дня три морит несчастного Лыска, чтобы он лучше искал дичь и выслеживал всякого зверя.
- Дедко... а дедко!.. - с трудом спрашивал маленький Гришутка однажды вечером. - Теперь олени с телятами ходят?
- С телятами, Гришук, - ответил Емеля, доплетая новые лапти.
- Вот бы, дедко, теленочка добыть... А?
- Погоди, добудем... Жары наступили, олени с телятами в чаще прятаться будут от оводов, тут я тебе и теленочка добуду, Гришук!
Мальчик ничего не ответил, а только тяжело вздохнул. Гришутке всего было лет шесть, и он лежал теперь второй месяц на широкой деревянной лавке под теплой оленьей шкурой. Мальчик простудился еще весной, когда таял снег, и все не мог поправиться. Его смуглое личико побледнело и вытянулось, глаза сделались больше, нос обострился. Емеля видел, как внучонок таял не по дням, а по часам, но не знал, чем помочь горю. Поил какой-то травой, два раза носил в баню, - больному не делалось лучше. Мальчик почти ничего не ел. Пожует корочку черного хлеба, и только. Оставалась от весны соленая козлятина; но Гришук и смотреть на нее не мог.
"Ишь чего захотел: теленочка... - думал старый Емеля, доковыривая свой лапоть. - Ужо надо добыть..."
Емеле было лет семьдесят: седой, сгорбленный, худой, с длинными руками. Пальцы на руках у Емели едва разгибались, точно это были деревянные сучья. Но ходил он еще бодро и кое-что добывал охотой. Только вот глаза сильно начали изменять старику, особенно зимой, когда снег искрится и блестит кругом алмазной пылью. Из-за Емелиных глаз и труба развалилась, и крыша прогнила, и сам он сидит частенько в своей избушке, когда другие в лесу.
Пора старику и на покой, на теплую печку, да замениться некем, а тут вот еще Гришутка на руках очутился, о нем нужно позаботиться... Отец Гришутки умер три года назад от горячки, мать заели волки, когда она с маленьким Гришуткой зимним вечером возвращалась из деревни в свою избушку. Ребенок спасся каким-то чудом. Мать, пока волки грызли ей ноги, закрыла ребенка своим телом, и Гришутка остался жив.
Старому деду пришлось выращивать внучка, а тут еще болезнь приключилась. Беда не приходит одна...

II
Стояли последние дни июня месяца, самое жаркое время в Тычках. Дома оставались только старые да малые. Охотники давно разбрелись по лесу за оленями. В избушке Емели бедный Лыско уже третий день завывал от голода, как волк зимой.
- Видно, Емеля на охоту собрался, - говорили в деревне бабы.
Это была правда. Действительно, Емеля скоро вышел из своей избушки с кремневой винтовкой в руке, отвязал Лыска и направился к лесу. На нем были новые лапти, котомка с хлебом за плечами, рваный кафтан и теплая оленья шапка на голове. Старик давно уже не носил шляпы, а зиму и лето ходил в своей оленьей шапке, которая отлично защищала его лысую голову от зимнего холода и от летнего зноя.
- Ну, Гришук, поправляйся без меня... - говорил Емеля внуку на прощанье. - За тобой приглядит старуха Маланья, пока я за теленком схожу.
- А принесешь теленка-то, дедко?
- Принесу, сказал.
- Желтенького?
- Желтенького...
- Ну, я буду тебя ждать... Смотри не промахнись, когда стрелять будешь...
Емеля давно собирался за оленями, да все жалел бросить внука одного, а теперь ему было как будто лучше, и старик решился попытать счастья. Да и старая Маланья поглядит за мальчонком, - все же лучше, чем лежать одному в избушке.
В лесу Емеля был как дома. Да и как ему не знать этого леса, когда он целую жизнь бродил по нему с ружьем да с собакой. Все тропы, все приметы - все знал старик на сто верст кругом.
А теперь, в конце июня, в лесу было особенно хорошо: трава красиво пестрела распустившимися цветами, в воздухе стоял чудный аромат душистых трав, а с неба глядело ласковое летнее солнышко, обливавшие ярким светом и лес, и траву, и журчавшую в осоке речку, и далекие горы.
Да, чудно и хорошо было кругом, и Емеля не раз останавливался, чтобы перевести дух и оглянуться назад.
Тропинка, по которой он шел, змейкой взбиралась на гору, минуя большие камни и крутые уступы. Крупный лес был вырублен, а около дороги ютились молодые березки, кусты жимолости, и зеленым шатром раскидывалась рябина. Там и сям попадались густые перелески из молодого ельника, который зеленой щеткой вставал по сторонам дороги и весело топорщился лапистыми и мохнатыми ветвями. В одном месте, с половины горы, открывался широкий вид на далекие горы и на Тычки. Деревушка совсем спряталась на дне глубокой горной котловины, и крестьянские избы казались отсюда черными точками. Емеля, заслонив глаза от солнца, долго глядел на свою избушку и думал о внучке.
- Ну, Лыско, ищи... - говорил Емеля, когда они спустились с горы и повернули с тропы в сплошной дремучий ельник.
Лыску не нужно было повторять приказание. Он отлично знал свое дело и, уткнув свою острую морду в землю, исчез в густой зеленой чаще. Только на время мелькнула его спина с желтыми пятнами.
Охота началась.
Громадные ели поднимались высоко к небу своими острыми вершинами. Мохнатые ветви переплетались между собой, образуя над головой охотника непроницаемый темный свод, сквозь который только кое-где весело глянет солнечный луч и золотым пятном обожжет желтоватый мох или широкий лист папоротника. Трава в таком лесу не растет, и Емеля шел по мягкому желтоватому мху, как по ковру.
Несколько часов брел охотник по этому лесу. Лыско точно в воду канул. Только изредка хрустнет ветка под ногой или перелетит пестрый дятел. Емеля внимательно осматривал все кругом: нет ли где какого-нибудь следа, не сломал ли олень рогами ветки, не отпечаталось ли на мху раздвоенное копыто, не объедена ли трава на кочках. Начало темнеть. Старик почувствовал усталость. Нужно было думать о ночлеге.
"Вероятно, оленей распугали другие охотники", - думал Емеля.
Но вот послышался слабый визг Лыска, и впереди затрещали ветви. Емеля прислонился к стволу ели и ждал.
Это был олень. Настоящий десятирогий красавец олень, самое благородное из лесных животных. Вот он приложил свои ветвистые рога к самой спине и внимательно слушает, обнюхивая воздух, чтобы в следующую минуту молнией пропасть в зеленой чаще.
Старый Емеля завидел оленя, но он слишком далеко от него: не достать его пулей. Лыско лежит в чаще и не смеет дохнуть в ожидании выстрела; он слышит оленя, чувствует его запах... Вот грянул выстрел, и олень, как стрела, понесся вперед. Емеля промахнулся, а Лыско взвыл от забиравшего его голода. Бедная собака уже чувствовала запах жареной оленины, видела аппетитную кость, которую ей бросит хозяин, а вместо этого приходится ложиться спать с голодным брюхом. Очень скверная история...
- Ну, пусть его погуляет, - рассуждал вслух Емеля, когда вечером сидел у огонька под густой столетней елью. - Нам надо теленочка добывать, Лыско... Слышишь?
Собака только жалобно виляла хвостом, положив острую морду между передними лапами. На ее долю сегодня едва выпала одна сухая корочка, которую Емеля бросил ей.

III
Три дня бродил Емеля по лесу с Лыском и все напрасно: оленя с теленком не попадалось. Старик чувствовал, что выбивается из сил, но вернуться домой с пустыми руками не решался. Лыско тоже приуныл и совсем отощал, хотя и успел перехватить пару молодых зайчат.
Приходилось заночевать в лесу у огонька третью ночь. Но и во сне старый Емеля все видел желтенького теленка, о котором его просил Гришук; старик долго выслеживал свою добычу, прицеливался, но олень каждый раз убегал от него из-под носу. Лыско тоже, вероятно, бредил оленями, потому что несколько раз во сне взвизгивал и принимался глухо лаять.
Только на четвертый день, когда и охотник и собака совсем выбились из сил, они совершенно случайно напали на след оленя с теленком. Это было в густой еловой заросли на скате горы. Прежде всего Лыско отыскал место, где ночевал олень, а потом разнюхал и запутанный след в траве.
"Матка с теленком, - думал Емеля, разглядывая на траве следы больших и маленьких копыт. - Сегодня утром были здесь... Лыско, ищи, голубчик!.."
День был знойный. Солнце палило нещадно. Собака обнюхивала кусты и траву с высунутым языком; Емеля едва таскал ноги. Но вот знакомый треск и шорох... Лыско упал на траву и не шевелился. В ушах Емели стоят слова внучка: "Дедко, добудь теленка... и непременно, чтобы был желтенький". Вон и матка... Это был великолепный олень-самка. Он стоял на опушке леса и пугливо смотрел прямо на Емелю. Кучка жужжавших насекомых кружилась над оленем и заставляла его вздрагивать.
"Нет, ты меня не обманешь..." - думал Емеля, выползая из своей засады.
Олень давно почуял охотника, но смело следил за его движениями.
"Это матка меня от теленка отводит", - думал Емеля, подползая все ближе и ближе.
Когда старик хотел прицелиться в оленя, он осторожно перебежал несколько сажен далее и опять остановился. Емеля снова подполз со своей винтовкой. Опять медленное подкрадывание, и опять олень скрылся, как только Емеля хотел стрелять.
- Не уйдешь от теленка, - шептал Емеля, терпеливо выслеживая зверя в течение нескольких часов.
Эта борьба человека с животным продолжалась до самого вечера. Благородное животное десять раз рисковало жизнью, стараясь отвести охотника от спрятавшегося олененка; старый Емеля и сердился и удивлялся смелости своей жертвы. Ведь все равно она не уйдет от него... Сколько раз приходилось ему убивать таким образом жертвовавшую собою мать. Лыско, как тень, ползал за хозяином, и когда тот совсем потерял оленя из виду, осторожно ткнул его своим горячим носом. Старик оглянулся и присел. В десяти саженях от него, под кустом жимолости стоял тот самый желтенький теленок, за которым он бродил целых три дня. Это был прехорошенький олененок, всего нескольких недель, с желтым пушком и тоненькими ножками; красивая головка была откинута назад, и он вытягивал тонкую шею вперед, когда старался захватить веточку повыше. Охотник с замирающим сердцем взвел курок винтовки и прицелился в голову маленькому, беззащитному животному...
Еще одно мгновение, и маленький олененок покатился бы по траве с жалобным предсмертным криком; но именно в это мгновение старый охотник припомнил, с каким геройством защищала теленка его мать, припомнил, как мать ею Гришутки спасла сына от волков своей жизнью. Точно что оборвалось в груди у старого Емели, и он опустил ружье. Олененок по-прежнему ходил около куста, общипывая листочки и прислушиваясь к малейшему шороху. Емеля быстро поднялся и свистнул, - маленькое животное скрылось в кустах с быстротой молнии.
- Ишь какой бегун... - говорил старик, задумчиво улыбаясь. - Только его и видел: как стрела... Ведь убежал, Лыско, наш олененок-то? Ну, ему, бегуну, еще надо подрасти... Ах ты, какой шустрый!..
Старик долго стоял на одном месте и все улыбался, припоминая бегуна.
На другой день Емеля подходил к своей избушке.
- А... дедко, принес теленка? - встретил его Гриша, ждавший все время старика с нетерпением.
- Нет, Гришук... видел его...
- Желтенький?
- Желтенький сам, а мордочка черная. Стоит под кустиком и листочки пощипывает... Я прицелился...
- И промахнулся?
- Нет, Гришук: пожалел малого зверя... матку пожалел... Как свистну, а он, теленок-то, как стреканет в чащу, - только его и видели. Убежал, пострел этакий...
Старик долго рассказывал мальчику, как он искал теленка по лесу три дня и как тот убежал от него. Мальчик слушал и весело смеялся вместе с старым дедом.
- А я тебе глухаря принес, Гришук, - прибавил Емеля, кончив рассказ. - Этого все равно волки бы съели.
Глухарь был ощипан, а потом попал в горшок. Вольной мальчик с удовольствием поел глухариной похлебки и, засыпая, несколько раз спрашивал старика:
- Так он убежал, олененок-то?
- Убежал, Гришук...
- Желтенький?
- Весь желтенький, только мордочка черная да копытца.
Мальчик так и уснул и всю ночь видел маленького желтенького олененка, который весело гулял по лесу со своей матерью; а старик спал на печке и тоже улыбался во сне.


  • 0

Д.Н. Мамин-Сибиряк. Постойко

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк - Постойко

Дмитрий Мамин-Сибиряк
Постойко

I
Едва только дворник отворил калитку, как Постойко с необыкновенной ловкостью проскользнул мимо него на улицу. Это случилось утром. Постойке необходимо было подраться с пойнтером из соседнего дома, – его выпускали погулять в это время.
– А, ты опять здесь, мужлан? – проворчал пойнтер, скаля свои белые длинные зубы и вытягивая хвост палкой. – Я тебе задам…
Постойко задрал еще сильнее свой пушистый хвост, свернутый кольцом, ощетинился и смело пошел на врага. Они встречались каждый день в это время и каждый раз дрались до остервенения. Охотничий пес не мог видеть равнодушно кудластого дворового пса, а тот, в свою очередь, сгорал от нетерпения запустить свои белые зубы в выхоленную кожу важничавшего барина. Пойнтера звали Аргусом, и он даже был раз на собачьей выставке, в самом отборном обществе других породистых и таких же выхоленных собак. Враги медленно подходили друг к другу, поднимали шерсть, скалили зубы и только хотели вцепиться, как вдруг в воздухе свистнула длинная веревка и змеей обвила Аргуса. Он жалобно взвизгнул от боли, присел и даже закрыл глаза. А Постойко летел вдоль улицы стремглав, спасаясь от бежавших за ним людей с веревками. Он хотел улизнуть куда-нибудь в ворота, но везде все было еще заперто. Впереди выбежали дворники и загородили Постойке дорогу. Опять свистнула веревка, и Постойко очутился с арканом на шее.
– А, попался, голубчик! – говорил какой-то верзила, подтаскивая несчастную Собаку к большому фургону.
Постойко сначала отчаянно сопротивлялся, но проклятая веревка ужасно давила шею, так что у него в глазах помутилось. Он даже не помнил, как его втолкнули в фургон. Там уже было до десятка разных собак, скромно жавшихся по углам: два мопса, болонка, сеттер, водолаз и несколько бездомных уличных собачонок, таких тощих и жалких, а в их числе и Аргус, забившийся со страху в самый дальний угол.
– Могли бы и повежливее обращаться с нами, – пропищала болонка, сторонясь от уличных собак. – Моя генеральша узнает, так задаст…
Эта противная собачонка ужасно важничала, и Постойко с удовольствием потрепал бы ее, но сейчас было не до нее. Пойманные собаки чувствовали себя сконфуженными и на время позабыли все свои собачьи расчеты. Спокойнее всех держал себя водолаз. Он не обращал ни на кого внимания, улегся по самой середине и зажмурился с такой важностью, точно какая важная особа.
– Господин водолаз, как вы полагаете? – обратилась к нему болонка, виляя пушистым белым хвостом. – Здесь так грязно, а я не привыкла… Наконец, какое общество… фи!.. Конечно, меня схватили по ошибке и сейчас же выпустят, но все-таки неприятно. Пахнет здесь отвратительно…
Водолаз полуоткрыл один глаз, презрительно посмотрел на болонку и еще важнее задремал.
– Вы совершенно правы, сударыня, – ответил за него один из мопсов, приятно оскалясь. – Случилось простое недоразумение… Мы всё попали сюда по ошибке.
– Я предполагаю, что нас отправят на выставку, – откликнулся Аргус из своего угла: он немного оправился от страха. – Я уже раз был на выставке и могу сказать, что там совсем недурно. Главное, хорошо кормят…
Одна из уличных собачонок горько засмеялась. Нечего сказать, на хорошую выставку привезут: она уже бывала в фургоне и только по счастливой случайности вырвалась.
– Нас всех привезут в собачий приют и там повесят, – сообщила она приятную новость всей собачьей компании. – Я даже видела, как это делают. Длинный такой сарай, а в нем висят веревки…
– Ах, замолчите, мне дурно… – запищала болонка. – Ах, дурно!..
– Повесят? – удивился водолаз, открывая глаза. – Желал бы я знать, кто смеет подойти ко мне?..
Бедный Постойко весь задрожал, когда услыхал роковое слово. Он даже почувствовал, как будто его шею уже что-то давит. За что же повесят? Неужели за то, что он хотел подраться с Аргусом?.. И Постойко и Аргус старались не смотреть теперь друг на друга, точно никогда и не встречались. Отчасти им было совестно, а отчасти и не до того, чтобы продолжать старую вражду.
«Пусть уж лучше Аргуса повесят, – думал Постойко, – только меня бы выпустили…»
Конечно, так нехорошо было думать, но в скверных обстоятельствах каждый заботится больше всего только о себе одном. Фургон покатился дальше, и дверь с железной решеткой отворялась только для того, чтобы принять новые жертвы. Сегодняшняя охота на бродячих собак была особенно удачна, и верзила, заправлявший всем делом, решил, что на сегодня достаточно.
– Ступай домой, – сказал он кучеру.
Нечего сказать, приятное путешествие «домой»!.. Все собаки чувствовали себя очень скверно, а один маленький мопсик даже взвыл. Помилуйте, что же это такое!.. А фургон все катился медленно и тяжело, точно на край света. Собак было много, и они поневоле толкали друг друга, когда фургон раскачивался в ухабах; а таких ухабов чем дальше, тем было больше. Таким образом, в этой толкотне Постойко и не заметил, как очутился рядом с Аргусом, даже ткнул его своей мордой в бок.
– Извините, вы меня тычете своей мордой… – заметил Аргус с ядовитой любезностью хорошо воспитанной собаки; но, узнав приятеля, прибавил шепотом: – А ведь скверная история, Постойко!.. Я по крайней мере не имею никакого желания болтаться на веревке… Впрочем, меня хозяин выкупит.
Постойко удрученно молчал. У него не было хозяина, а жил он как-то так, без хозяев. В город его привезли из деревни всего месяц назад.

II
Приют для бродячих собак помещался на краю города, где уже не было ни мостовых, ни фонарей, а маленькие избушки вросли совсем в землю, точно гнилые зубы. Помещение приюта состояло из двух старых сараев: в одном держали собак, а в другом их вешали. Когда фургон въехал во двор, из первого сарая послышался такой жалобный вой и лай, что у Постойки сердце сжалось. Пришел, видно, ему конец…
– Сегодня полон фургон, – хвастался верзила, когда вышел смотритель с коротенькой трубочкой в зубах.
– Рассортируйте их по породам… – приказал смотритель, равнодушно заглядывая в фургон.
– Господин смотритель! – пищала болонка. – Выпустите меня, пожалуйста: мне уже надоело сидеть в вашем дурацком фургоне.
Смотритель даже не взглянул на нее.
– Вот невежа!.. – ворчала болонка.
Когда отворили дверь сарая, где содержались собаки, там поднялись такой лай, визг и вой, что сжалось бы самое жестокое сердце. Верзила вытаскивал за шиворот из фургона одну собаку за другой и сносил в сарай. Появление новичка на время утишало бурю. Последним был выведен водолаз и помещен в особом отделении. С какой радостью встречали новичков сидевшие в заключении собаки – точно дорогих гостей. Они их обнюхивали, лизали и ласкали, как родных. Постойко попал в отделение бездомных уличных собак, которые отнеслись к нему с большим сочувствием.
– Как это тебя угораздило… а? – спрашивал лохматый Барбос.
– Да уж так… Только хотел подраться с одним франтом, нас обоих и забрали. Я было задал тягу вдоль по улице, но тут дворники загородили дорогу. Одним словом, скверная история… Одно, что меня утешает, так это то, что и франт тоже попался. Он к охотничьим собакам посажен… Такой голенастый и хвост палкой.
– С ошейником?
– Да… Эти франты всегда в ошейниках щеголяют.
– Ну, так его хозяин выкупит.
В течение нескольких минут Постойко узнал все порядки этого собачьего приюта. Пойманных собак рассаживали по клеткам и держали пять дней. Если хозяин не приходил выкупать собаку, ее уводили в другой сарай и вздергивали на веревку. Постойко был ужасно огорчен: оставалось жить, может быть, всего пять дней… Это ужасно… И все из-за того только, что выскочил подраться с проклятым франтом. Впрочем, их и повесят вместе, потому что срок одинаковый. Плохое утешение, но все-таки утешение.
– Вот этой желтенькой собачонке осталось жить всего один день, – сообщал Барбос. – А вот той, пестрой, – сегодня…
– А тебе?
– Ну, мне еще долго: целых три дня. С часу на час жду, когда придут за мной. Порядочно-таки надоело здесь сидеть. Кстати, не хочешь ли закусить? Вот в корыте болтушка… Кушанье прескверное, но приходится жрать всякую дрянь…
Огорченный Постойко не мог даже подумать о пище. До еды ли, когда, того гляди, повесят! Он с ужасом смотрел на пеструю маленькую собачку, которая была уже на очереди. Бедная вздрагивала и жмурилась, когда слышались шаги и отворялась входная дверь. Может быть, это идут за ней.
– А ты все-таки закуси, – советовал Барбос. – Очень уж скучно здесь сидеть… Вон те франты, охотничьи собаки, не едят дня по три с горя, ну, а мы – простые дворняги, и нам не до церемоний. Голод не тетка… Ты из деревни?
Постойко рассказал свою историю. Родился и вырос он далеко от этого проклятого города, в деревне, где нет ни дворников, ни больших каменных дворов, ни собачьих приютов, ни фургонов, а все так просто: за деревней река, за рекой поля, за полями лес. Нынешним летом в деревню приехали господа на дачу. Вот он, на свою беду, познакомился с ними, вернее сказать, они сами познакомились с ним. Был у них такой кудрявый мальчик Боря, – увидал деревенскую собачку и засмеялся. Какая смешная собака: шерсть торчит клочьями, хвост крючком, а цвет шерсти такой грязный, точно она сейчас из лужи. Да и кличка тоже смешная: Постойко!.. «Эй, Постойко, иди сюда!» Сначала Постойко отнесся к городскому мальчику очень недоверчиво, а потом соблазнился телячьей косточкой. Именно эта косточка и погубила его… Стал он сам приходить на дачу к господам и выжидал подачек. Боря любил с ним играть, и они вместе пропадали по целым дням в лесу, на полях, на реке. Ах, какое хорошее было время и как быстро оно промелькнуло! Постойко настолько познакомился, что смело приходил в комнаты, валялся по коврам и вообще чувствовал себя как дома. Главное, отличная была еда у господ: до того наешься, что даже дышать трудно. Но наступила осень, и господа начали собираться в город. Маленький Боря непременно захотел взять Постойко с собой, как его ни уговаривали оставить эту затею. Таким образом Постойко и попал в большой город, где Боря скоро совсем забыл его. Приютился Постойко на дворе и жил кое-как со дня на день. Помнила о нем только одна кухарка Андреевна, которая и кормила его и ласкала, – они были из одной деревни. Впрочем, Постойко очень скоро привык к бойкой городской жизни и любил показать свою деревенскую удаль на городских изнеженных собаках.
– Что же, можно и в городе жить, – согласился Барбос. – Только я одного не понимаю: за что такая честь этим моськам и болонкам? Даже обидно делается, когда на них смотришь… Ну, для чего они? Вот охотничьи собаки или водолазы – те другое дело. Положим, они важничают, но все-таки настоящие собаки. А то какая-нибудь моська!.. тьфу!.. Даже и здесь им честь: их и вешают не в очередь, а ждут лишнюю неделю – не возьмет ли кто-нибудь. И находятся дураки – берут… Это просто несправедливо!.. Только бы мне выбраться отсюда, я бы задал моськам.
Не успел Барбос излить своего негодования, как появился смотритель в сопровождении горничной.
– Ваша собака сегодня пропала? – спрашивал смотритель.
– Да… Такая маленькая, беленькая… зовут «Боби», – объяснила горничная.
– Я здесь, – запищала жалобно болонка.
– Ну, слава богу, – обрадовалась горничная. – А то генеральша пообещала отказать мне от места, если не разыщу собаки.
Она уплатила деньги, взяла болонку на руки и ушла.
– Вот видишь, – заметил сердито Барбос. – Всегда так: настоящую собаку не ценят, а дрянь берегут и холят.

III
Как ужасно долго тянулись дни для заключенных… Даже ночь не приносила покоя. Собаки бредили во сне, лаяли и взвизгивали. Тревога начиналась вместе с дневным светом, который заглядывал в щели сарая золотистыми лучами и колебавшимися жирными пятнами света. Просыпались раньше других маленькие собачонки и начинали беспокойно прислушиваться к малейшему шуму извне. К ним присоединялись охотничьи. Густой лай водолаза слышался последним, точно кто колотил пудовой гирей по дну пустой бочки. Часто поднималась ложная тревога.
– Идут, идут!..
Вой и визг усиливались, превращаясь в дикий концерт, а потом все смолкало разом, когда никто не приходил.
Но вот слышались шаги… Все настораживалось. Собачий чуткий слух старался узнать знакомую походку. Начинались взвизгивания. Когда дверь растворялась и в нее врывался яркий дневной свет, все мгновенно стихало. У деревянных решеток виднелись собачьи головы, жадными глазами искавшие хозяев. Вот идет смотритель со своей неизменной трубочкой, за ним вышагивает верзила, ловивший собак арканом, – он же и вешал их. За ними являлись посетители, разыскивавшие своих собак. Чей-то хозяин пришел!.. Кого выпустят на волю?.. Водолаз чуть не разломал решетку, когда увидел своего хозяина. Как запрыгала эта тяжелая машина, оглушая лаем весь сарай!..
– Ну, что, брат, не понравилось? – шутил хозяин. – То-то, вперед будь умней…
Комнатные собачонки с визгом лезли к решетке, отталкивая друг друга. Некоторые становились на задние лапки. Но приходившие брали только своих собак и уходили. Смотритель обходил все отделения и коротко говорил:
– Повесьте очередных…
Верзила готов был, кажется, перевешать всех собак на свете, – с таким удовольствием он выбирал своих жертв. Из отделения, в котором сидел Постойко, уведена была пестрая собачка. Она так истомилась ожиданием, что совершенно покорно шла за своим мучителем; лучше смерть, чем это ужасное томление и неизвестность. Потом увели желтенькую собачку и старого охотничьего сеттера.
Так прошли три длинных, бесконечных дня. Подходила очередь Барбоса, который заметно притих.
– Если сегодня за мной не придут… – говорил он утром. – Нет, этого не может быть!.. За что же меня вешать?.. Кажется, служил верой и правдой?..
– Придут, – успокаивал его Постойко. – Нельзя же оставлять хорошую собаку в таком положении…
Жалко было смотреть на этого Барбоса, когда отворялась дверь и когда он не находил своего хозяина среди входивших. «Мне всего осталось жить несколько часов, – говорили с отчаянием эти добрые собачьи глаза. – Всего несколько часов…» Как быстро летело время! А тут всего несколько часов…
– Вот он!.. – крикнул однажды Барбос, опрометью бросаясь к решетке.
Но это была жестокая ошибка: пришли не за ним. Приведенный в отчаяние Барбос забился в угол и жалобно завыл. Это было такое горе, о каком знали только здесь, в этих ужасных стенах.
– Возьмите его, – сказал смотритель, указывая на Барбоса.
Барбоса увели, и Постойко почувствовал, как у него мороз пошел по коже: еще два дня и его уведут точно так же. Ведь у него нет настоящего хозяина, как у охотничьих собак или этих противных мосек и болонок. Да, оставалось всего два дня, коротких два дня… Время здесь было и ужасно длинно и ужасно коротко. Он и ночью не мог спать. Грезилась деревня, поля, леса… Ах, зачем он тогда попался на глаза этому кудрявому Боре, который так скоро забыл его.
Постойко сильно похудел и мрачно забился в угол. Э, будь что будет, а от своей судьбы не уйдешь. Да…
Прошел четвертый день.
Наступил пятый. Постойко лежал на соломе и не поднимал даже головы, когда дверь отворялась; он столько раз ошибался, что теперь был не в силах ошибиться еще раз. Да, ему слышались и знакомые шаги и знакомый голос, и все это оказывалось ошибкой. Может ли быть что-нибудь ужаснее!.. Холодное отчаяние овладело Постойком, и он ждал своей участи. Ах, только бы скорее… И в минуту такого отчаяния он вдруг слышит:
– Не у вас ли наша собака?
– А какой она породы?
– Да никакой породы, батюшка… Наша деревенская собака.
– Ну, назовите масть!
– Да масти нет никакой… так, – хвост закорючкой, а сама лохматая. Вы только мне покажите, – уж я узнаю…
– Ее Постойком зовут, – прибавил детский голос.
Постойко не верил сначала собственным ушам… Столько раз он напрасно слышал эти голоса…
– Да вот он сидит, Постойко-то наш!.. – заговорила Андреевна, указывая на него. – Ах ты, милаш… Да как же ты похудел!.. Бедный…
Постойко был выпущен и, как сумасшедший, вертелся около Андреевны и Бори.
– Если бы вы сегодня не пришли, конец вашему Постойко, – говорил смотритель. – Вон у нас сколько собак сидит… И жаль другую, а приходится убивать.
Андреевна и Боря обошли все отделения и долго ласкали визжавших собак, просившихся на волю. Добрая Андреевна даже прослезилась: если бы она была богата, откупила бы на волю всех. Постойко в это время разыскал Аргуса.
– Прощай, братец, – проговорил он, виляя хвостом. – Может быть, и за тобой придут…
– Нет, меня позабыли… – уныло ответил Аргус, провожая счастливца своими умными глазами.
С какой бешеной радостью вырвался Постойко на волю, как он прыгал, как визжал; а там, в сарае, раздавались такие жалобные вопли, стоны и отчаянный лай.
– Кабы мы с тобой не земляки были, так висеть бы тебе на веревочке! – наставительно говорила Андреевна прыгавшему около нее Постойке. – Смотри у меня, пострел.


Поиск

Это интересно

Популярное

Вход на сайт